Как всевозможные болезни и  ранения  были роковой неизбежностью в  жизни людей во все эпохи, так и врачебная деятельность и нравы лекарей часто находили отображение в литературе у всех народов, начиная с самой глу­бокой древности.

Труды самого Гиппократа не только представля­ют классический обширный сборник указаний по практической медицине и хирургии, но в них же содержатся многочисленные подробные указания о врачебной этике и морали. С тех пор на протяжении 24 столетий крупнейшие врачи, публикуя свои на­блюдения, опыт и выводы, наряду с узкопрактиче­скими советами и рецептами всегда давали профес­сиональные указания о нормах врачебного поведе­ния и лекарской тактике по отношению к больным и их родственникам. При этом всегда и неизменно на первом плане были сословно-цеховые интересы самих лекарей. Однако если в специальной меди­цинской литературе нормы врачебной этики дикто­вались обычно довольно строго, то, в противополож­ность этому, в художественной литературе и в поэзии врачебный быт, нравы и сама лечебная деятельность рисуются с нескрываемой иронией, не­доверием и даже издевательством на протяжении тоже двух тысячелетий почти у всех народов.

Можно поистине удивляться, до какой степени упорно и зло писатели и поэты во всех странах и во все века глумятся и злословят по адресу врачей! Причин тому несколько, и главная, разумеется, та, что смерть каждого человека люди расценивают не только как естественный конец и как «божье же­лание», заранее предусмотренное, строго рассчитан­ное и непредотвратимое, но и как результат врачеб­ного бессилия, неудачи или недобросовестности. Бес­спорно, что научные обоснования медицины на про­тяжении долгих веков были очень шатки и сомни­тельны; лечебные средства и лекарства подбирались чисто опытным путем, то есть почти случайно. Не­сомненно также, что лекарскую специальность рань­ше очень часто избирали всевозможные жулики и шарлатаны, охотно спекулировавшие и на людском горе, и на поразительной склонности и готовности людей доверяться всему чудесному и мистиче­скому.

В этом отношении роль врачей всегда была очень близка к роли священников, ибо те и другие встре­чали рождение человека в мир и провожали людей «на тот свет» почти всегда совместно. И как служи­тели культов — ксендзы, монахи, муллы — были частой и излюбленной мишенью для сатиры и на­смешки в поэмах и пьесах для сцены, так и врачи давали богатый материал для обличений в их бес­полезности, корысти и алчности. Насмешки над ле­карями и всевозможные сюрпризы с мнимо забо­левшими были излюбленными мотивами в комедиях Мольера (середина второй половины XVIII века).

Несколько позднее, в эпоху так называемого плутовского романа, рассказывая о мошенничествах и проделках главного героя, авторы обязательно делали его на некоторое время врачом и ставили в столь же смешное, сколь неприглядное положение. Будь то испанец Жиль Блаз во французской пове­сти Лесажа или перс Хаджи-Баба в английском романе Дж. Мориэра, оба этих веселых проходим­ца среди своих приключений поступают на службу к врачам и почти сразу сами приступают к прак­тике. Уметь и знать тут нечего, любое надуватель­ство сходит с рук, независимо от того, выздоровеет больной или нет. Мораль не только этих бродяг, но и старых профессиональных врачей, их хозяев, не только низкая, но явно криминальная. Их единст­венная цель — корысть и обогащение, средства для этого все хороши, сама жизнь больных не стоит ничего, а лечебные средства годятся любые, даже самые нелепые. Самонадеянность, бесстыдство и наг­лость врачей таковы, что некоторые из слуг-лакеев не находят в себе моральных сил служить у таких хозяев. Об этом подробно рассказывает такой кочую­щий слуга, переменивший много хозяев различного общественного положения и профессий, героине комедии «Дон Хиль — зеленые штаны» испанского ав­тора Тирсо де Молино (Габриэль Тейлс)*, первого сценариста и поэта воспевшего Дона Жуана (1610), за коим последовали Мольер, Моцарт, Байрон, Пуш­кин и множество других.

* Настоятеля католического монастыря, друга и поклон­ника Лопе де Вега, современника Кальдерона и Сервантеса.

Греческий врач Архагаф (из Пелопоннеса) по­селился в Риме в 219 г. до

н. э. и своими хирурги­ческими операциями приобрел такую славу, что правительство дало ему дом и римское гражданство. После этого греческие врачи массой хлынули в Италию. Катон непрестанно нападал на этих ино­странных врачей в своих речах и книгах и стремил­ся своей собственной справочной книжечкой, сос­тавленной по собственным выпискам из греческих источников, восстановить старинный обычай, по ко­торому глава семьи является в силу этого и домаш­ним доктором.

По словам Моммзена, публика не обращала вни­мание на упрямое стариковское ворчание Катона, однако докторское ремесло, бывшее в Риме одним из самых доходных, оставалось иностранной моно­полией, и в течение нескольких столетий в Риме не было врачей, кроме греческих.

Суждения Катона были очень резки: «В своем месте я расскажу тебе, сын мой Марк, то, что я уз­нал об этих греках в Афинах по собственному опы­ту, и докажу тебе, что их сочинения полезно про­сматривать, но не изучать. Эта раса в корне раз­вращена и не признает никакой правительственной власти. Верь мне, в этих словах такая же правда, как в изречении оракула; этот народ все погубит, если перенесет к нам свое образование, и в особен­ности если будет присылать сюда своих врачей. Они сговорились извести своими лекарствами всех вар­варов, но они требуют за это платы, для того, чтобы внушить к себе доверие и скорее довести нас до гибели. И нас они называют варварами и даже по­носят еще более грубым названием ,,опиков", поэто­му я запрещаю тебе входить в какие-либо сношения с ,,знатоками врачебного искусства"».

Цитирующий Катона Моммзен указывает, что этот ревностный защитник римской национальности, очевидно, не знал, что слово «опики», имеющее в латинском языке бранное значение, не имеет тако­вого на греческом языке, и что греки называли этим словом италиков без оскорбительного намерения.

Однако, отрицая греческую медицину, Катон взамен ей рекомендует (Dererust, 160) собственные, испытанные средства вроде, например, «очень дей­ственного» заговора против вывихов, смысл которо­го, вероятно, был столь же понятен самому изобре­тателю, как и нам: («Hanat, hanat, ista, pista, sistad damia bodanna-usta»). А вот заговор от подагры: нужно думать о ком-нибудь, ничего не евши, трид­цать девять раз дотронуться до земли и плюнуть, а затем сказать: «Terta pestem tenelo solus hie ma-veto» («я думаю о тебе, вылечи мои ноги. Земля, возьми болезнь, а здоровье оставь здесь») (Dere­rust).

Интерес к врачебной деятельности, живой и об­ширный, был у Гомера. В обеих его знаменитых поэмах имеется масса упоминаний о врачах и их работе.

Характерная ирония над медициной звучит в «Назидательной новелле» Сервантеса («Лиценциат Видриера»). Сначала он приводит диалог с апте­карем, который при нехватке необходимого масла заменяет последнее тем, что отливает его из лампы, имеющейся под рукой: «Ваше ремесло (аптекаря) обладает свойством, способным подорвать славу са­мого искусного врача на свете». Он рассказывает историю об аптекаре, не имевшем смелости соз­наться, что у него в лавке не было снадобий, кото­рые прописывал доктор. Вследствие этого он вместо одного средства клал какое-нибудь другое, обладав­шее, по его мнению, теми же свойствами и качест­вами, на самом же деле это было не так, и его негодная стряпня оказывала действие, прямо об­ратное тому, которое должно было произвести пра­вильно прописанное лекарство.

Шиллер, сам врач, в своих «Разбойниках» глу­мится над консилиумом докторов, собранных Мо­ром лечить простреленную лапу у бульдога, приго­товивши три дуката тому, кто решится подписать рецепт собаке. «Быть честным человеком — значит освобождать людей от тягостных нахлебников: вой­ны, мора, голода и докторов» (курсив Шиллера).

Удивительно, что Шиллер, будучи врачом, так редко пользовался медицинской тематикой и персо­нажами в своих драмах и лирике (Шекспир, наоборот, очень часто делал это, не будучи ме­дикам) .

Лев Толстой положительно ненавидел врачей, хотя сам не мог обходиться без них всю свою жизнь. В «Поликушке», «Смерти Ивана Ильича» и «Крейцеровой сонате» он грубейшим образом издевался над врачами и их работой.

Будучи сам врачом, А. П. Чехов, естественно, часто вводит в число действующих лиц врачей и фельдшеров. Эта портретная галерея его весьма раз­нообразна, но удивительным образом, Чехов не дал почти ни одного ярко положительного типа ни сре­ди земских, ни среди военных, городских или уни­верситетских врачей! В громадном большинстве все его врачи — такие же пошлые обыватели, как и вся главная масса бесчисленных героев его повес­тей, рассказов и пьес.

«Земский врач в большинстве — это неискрен­ний семинарист, византиец, который держит за па­зухой камень» (А. П. Чехов. «Записная книжка», 1, 1891-1904, стр. 70, 10).

Вот далеко не полный список чеховских врачей, составленный на память, без специального поиска.

Начну с двух фельдшеров, кои одинаково резки и бесчеловечно грубы. Вспомним совсем не комиче­ский, а ужасный, зверский рассказ «Хирургия», где фельдшер Курятин не только совершенно неумело рвет зуб дьячку, но после двух мучительных сры­вов щипцов ломает коронку, а на естественный про­тест измученного пациента разражается грубой ру­ганью: «Что ты за пава? Ништо тебе, не околеешь!»

Еще хуже фельдшер Максим Николаевич в «Скрипке Ротшильда». Он — старик, и «хотя он и пьющий и дерется, но понимает больше, чем док­тор, который был сам болен». Он совершенно бесчеловечно отказывается лечить привезенную тифоз­ную старуху: «Пропала старушка». Пора и честь знать». На возражение мужа больной, столяра-гро­бовщика, что «всякому насекомому жить хочется», фельдшер отвечает: «Мало ли что!». И не только решительно отказывает в просьбе поставить больной банки или пиявки, но выгоняет их со словами: «По­говори мне еще! Дубина!»

Хирург в рассказе «Супруга» совершенно не ви­ден как врач, а лишь как обманутый муж, причем его растерянность при расшифровке (по словарю) английской телеграммы из Ниццы сменяется реши­мостью дать жене развод и даже взять вину на себя. Но он жалким образом теряется под натиском вер­нувшейся под утро супруги — хищной женщины-эксплуататорши.

Совсем иной тип доктор Сергей Борисович — отец главной героини повести «Три года». Это — практикант губернского города, живущий вдвоем с дочерью в большом собственном доме. Он — «чрез­вычайно обидчивый, мнительный доктор, которому всегда казалось, что ему не верят, что его не при­знают и недостаточно уважают, что публика эксплуа­тирует его, а товарищи недоброжелательны. Он все смеялся над собой, говоря, что такие дураки, как он, созданы только для того, чтобы публика ездила на них верхом». Однако он обижается, когда брат больной с рецидивом рака груди высказывает же­лание пригласить консультанта из Москвы. Доктор Сергей Борисович имеет свою «слабость»: он покупает дома в Обществе взаимного кредита... и отда­ет их в наем... И свой дом он заложил, а на эти деньги купил пустошь, где стоит двухэтажный дом... Но самое характерное то, что он ничего не чи­тает, а ежедневно все вечера проводит в клубе за картами!

Еще характернее алчность доктора Старцева — Ионыча в одноименном рассказе. Живя в девяти верстах от крупного губернского города С. в земской больнице, Ионыч быстро завел себе сначала пару лошадей, затем тройку. Практика в городе быстро росла. Но он был нелюдим и никак нельзя было придумать, о чем говорить с ним. И Старцев избе­гал разговоров, а только закусывал и играл в винт, и когда заставал в каком-нибудь доме семейный праздник и его приглашали откушать, то он садился и ел молча, глядя в тарелку; и все, что в это вре­мя говорили, было неинтересно, несправедливо, глу­по, он чувствовал раздражение, волновался, но мол­чал. И за то, что он всегда сурово молчал и глядел в тарелку, его прозвали в городе «поляк надутый», хотя он никогда поляком не был.

«От таких развлечений, как театр и концерты, он уклонялся, но зато в винт играл каждый вечер, часа по три, с наслаждением. Было у него еще одно развлечение — это по вечерам вынимать из карма­нов бумажки, добытые практикой, и, случалось, бу­мажек — желтых и зеленых, от которых пахло ду­хами, и уксусом, и ладаном и ворванью, — было понапихано во все карманы рублей на семьдесят; и когда собиралось несколько coт, он отвозил в «Об­щество взаимного кредита» и клал там на теку­щий счет».

Мельком проходят в ролях второстепенных пер­сонажей врачи в рассказах «Спать хочется», «При­падок», «Княжна» и «Жена».

Обратимся теперь к тем трем повестям, где вра­чи играют или главную роль, или же важную. Это: «Скучная история», «Палата № 6» и «Попрыгунья».

«Попрыгунья» интересна и в автобиографиче­ском отношении. В ней в лице художника Рябовского выведен приятель Чехова художник И. И. Ле­витан, а в лице Ольги Ивановны — жена доктора Д. П. Кувшинникова Софья Петровна (см. Щепкина-Куперник. Дни моей жизни, 1928; М. П. Че­хов. А. Чехов и его сюжеты», а также, кажется, М. Пришвин в сборнике Военно-охотничьего об­щества. Там подробно описана охота с гончими близ Савинской слободы на Волге, куда Левитан ездил «на этюды» и брал с собой Софью Петровну, кото­рая тоже стреляла зайцев).

Очень значительна большая повесть «Скучная история». Это едва ли не единственное в литературе произведение, где автор подробно касается жизни ученого-медика, профессора Московского универси­тета, знаменитого анатома (Бабухин?), и не только техники, но и психологии медицинской лекции и студенческой аудитории. Домашняя жизнь профес­сора изложена подробно и интересно. Очень искрен­ни главы, посвященные его трогательной привязан- ности к своей приемной дочери — неудачливой ак­трисе Кате, сироте его товарища-окулиста. «Сам профессор в длинном списке своих друзей имел та­кие имена как Пирогов, Ковелин, Некрасов, дарив­шие его самой искренней теплой дружбой». Там дан и тип ассистента, прозектора кафедры — тупо­го, но трудолюбивого начетчика Коростелева, ко­торый тем больше преклонялся перед немецкими авторами, чем меньше имел собственной инициати­вы. Петр Игнатьевич Коростелев пороха не выду­мает, для этого нужна фантазия, изобретательность, уменье угадывать. Короче говоря, это не хозяин в науке, а работник. Наконец, весьма колоритны сце­ны с университетским швейцаром Николаем: «ста­рый сослуживец, ровесник и тезка». Он — хранитель не только тридцатилетних событий и анекдотов уни­верситета, но и преданий за много лет прежде, пе­решедших к нему от прежних швейцаров. Он до­сконально знает и помнит все даты поступлений, диссертаций, длинных и коротких историй, он пом­нит все! О мудрецах и тружениках науки и знавших все «нет надобности принимать все эти легенды и небылицы за чистую монету, но процедите их, и у вас на фильтре останется то, что нужно: наши хо­рошие традиции и имена истинных героев, признан­ных всеми...» *.

*На этом рукопись обрывается. - Ред.

15 апреля 2016 г.

Источник: Отрывок из книги выдающегося отечественного хирурга Сергея Сергеевича Юдина (1891 - 1954) "Размышления хирурга"

Подписывайтесь на наш Telegram канал!

Эта статья...
Читайте также
Ещё статьи из категории «Полезные статьи»
Основы техники проведения реанимационных мероприятий
Основы техники проведения реанимационных мероприятий
Для статьи использован следующий материал: "Техника проведения реанимационных мероприятий" в книге "Уход за больными в хирургической клинике", М.А. Евсеев,...